Deprecated: mysql_connect(): The mysql extension is deprecated and will be removed in the future: use mysqli or PDO instead in /home/u421418/574.webww.net.ru/www/_utils/mysql.php on line 5

Strict Standards: Declaration of item::getList() should be compatible with collection::getList($w = '', $after = '', $order = '', $limit = '', $selhard = '0') in /home/u421418/574.webww.net.ru/www/_utils/class.item.php on line 0

Strict Standards: Declaration of foto::addinfo() should be compatible with collection::addinfo($arr) in /home/u421418/574.webww.net.ru/www/_utils/class.foto.php on line 0

Strict Standards: Declaration of foto::deleteItem() should be compatible with collection::deleteItem($id) in /home/u421418/574.webww.net.ru/www/_utils/class.foto.php on line 0

Strict Standards: Declaration of tags::deleteItem() should be compatible with collection::deleteItem($id) in /home/u421418/574.webww.net.ru/www/_utils/class.tags.php on line 0
Ананьев Анатолий, Малый заслон-10, читать Биографии писателей



БИОГРАФИИ ПИСАТЕЛЕЙ.

Ананьев А.А., Буссенар Луи, БадигинК.С., Рони-старший, Сабатини Рафаэль


Навигация














Навигация: К началу /Читать книги /Ананьев Анатолий /Малый заслон


Ананьев Анатолий, Малый заслон-10, читать

Когда разбитые окна завесили брезентом и зажгли керосиновый фонарь, принесённый с батареи кислый запах деревенской избы стал особенно ощутим. Будто все здесь пропахло хлебом и квасом: и пол, и потолок, и серые стены, и деревянная кровать с лоскутным одеялом, и мешочная люлька на пружине, и давно не скобленный дубовый стол, и запылённая скамья вдоль окон… Фонарь горел тускло, и от этого воздух в избе казался густым и синим. Возле печи на соломе валялся старый с позеленевшей кожей хомут. Но Майе казалось, что это вовсе не хомут, а телочка, которую только что внесли с мороза в тёплую избу, и она, свернувшись калачиком, греется возле печи, а в дверь вот вот войдёт отец, сбросит заиндевелый тулуп и протянет гостинец – полосатую конфетку…
В комнату вошёл капитан Ануприенко.
– Ужин не приносили?
– Нет. А стол я вымыла, вытерла…
– Вижу. – Он сел на лавку и, положив ногу на ногу, в упор посмотрел на Майю. – Говорил о тебе в штабе…
– Ну? – Майя подалась вперёд.
– Не могут. Правда, разговор был так, предварительный, – поспешно вставил капитан. – Завтра поговорю с командиром полка. Если он решит…
– А если не разрешит?
– Надо возвращаться в свою часть.
– Не пойду, пусть делают со мной что хотят, не пойду!
На пороге появился лейтенант Панкратов.
– Вы что в полутьме сидите?
– Леонид? – не оборачиваясь, спросил Ануприенко, хотя сразу же узнал лейтенанта по голосу.
– Да, я.
– Проходи. Как разведчики устроились на ночь?
– Отлично. Натаскали в сарай сена…
– А настроение?
– Тоже отличное, не спят, песни поют. Как же. на отдых едем…
– На отдых, – весело подтвердил капитан. – Садись, Леонид. Поедем в тыл, отдохнём, как следует, а тогда – прямо до Берлина. Дойдём, как ты думаешь?
– А чего же не дойдём? Дойдём.
– Должны дойти. И дойдём! Дойдём, черт возьми, – капитан хлопнул ладонью по колену. – Смотрел я большую карту в штабе. Интересная обстановка на нашем фронте, – он взял широкий кухонный нож, лежавший на столе, и остриём нацарапал на выщербленных дубовых досках огромную скобку. Закруглил концы, но не стал соединять их, оставив маленький проход. Получилось что то наподобие незавершённого эллипса. – Мешок, видишь? Здесь сидят немцы. А вот тут, в самой горловине – Калинковичи, узел железных и шоссейных дорог. Немцы могут выйти только через Калинковичи. Взять город, перерезать дороги – и четыре пять дивизий в плену. А ведь это сделать не так сложно. Ударить с двух сторон и затянуть клещи. Неужели в штабе фронта не видят этого?
– Видят, наверное.
– Я тоже думаю, видят. Не случайно вторую неделю такое затишье. Готовятся, подтягивают силы для удара. Вот где дела будут, а мы с тобой на отдых, а? Только мне кажется, ни на какой отдых мы не поедем, – неожиданно добавил капитан, и улыбка исчезла с его лица. – Ты заметил такую штуку: чего мы здесь стоим? Кого ждём? Я, между прочим, спросил начальника штаба: «Когда выступаем в Новгород Северский?» «Пока, – говорит, – приказа нет». А почему? Впрочем… Нет, не пошлют нас под Калинковичи. Кого посылать? Возьми нашу батарею: три орудия, людей в расчётах не хватает… Поедем отдыхать.
– В бой так в бой. На отдых так на отдых, мне все равно.
Панкратову не хотелось продолжать этот разговор, он без внимания слушал командира батареи; рука то и дело тянулась к нагрудному карману, где лежало полученное им письмо с фотокарточкой. Ануприенко заметил это и, улыбнувшись, спросил:
– Что, опять, наверное, письмо получил?
– Получил.
– С фотокарточкой?
– Да, – кивнул Панкратов и смутился, покраснел, будто его вдруг осветили стоп сигналом.
– Показывай…
Капитан, склонившись над фонарём, принялся рассматривать фотокарточку. Подошла Майя и тоже из за плеча командира батареи взглянула на снимок – девушка ей не понравилась. Да и у капитана она не вызвала восторженных чувств, но из вежливости, не желая огорчать молодого лейтенанта, он тихо проговорил:
– Красивая. Это где она, в поле?
– Почитайте на обороте…
В это время, стуча каблуками, в комнату вошёл Рубкин. Он сразу понял, что происходит: Панкратов показывает фотокарточку. «Что за дурная привычка у человека, любишь, ну и люби себе на здоровье. Смотреть то там не на что, а он суёт всем – нате, удивляйтесь!»
– Что это, двенадцатая? – насмешливо спросил Рубкин, подходя к ним и наклоняясь.
– Та же, что и тебе показывал…
– А а, с Доски почёта?
Панкратов не ответил: он опять покраснел, но теперь оттого, что и в словах, и в тоне голоса, каким говорил Рубкин, явно почувствовал насмешку. Он хотел ответить что нибудь резкое и тоже обидное, даже оскорбительное, и уже подыскивал подходящую для этого фразу, но Рубкин опередил его:
– Ты, Леонид, фанатик.
Он сказал это мягко, приветливо, так что Панкратов даже растерялся, и удивлённо воскликнул:
– Как?
– Очень просто: любишь одну и никого больше вокруг себя не замечаешь. – Рубкин будто невзначай взглянул на санитарку.
– Разве любовь – это фанатизм? – также удивлённо, как и Панкратов, переспросила Майя.
– Да, и не иначе.
– Нет, я в корне буду возражать против этого, – пылко заговорил Панкратов.
– Возражать можно, но доказать нельзя.
– Можно!
– Конечно, можно, – подтвердила Майя.
– Хорошо, тогда скажите мне, пожалуйста, что такое любовь?
– Любовь, это…
– Ну ну?
– Любовь, это так сказать…
– Говори, говори.
– Любовь это есть любовь, – выручила Панкратова Майя.
– Ну вот: любовь, любовь… А что это – сказать не можете. А я говорю: фанатизм. Хотите пример, пожалуйста. Он любит её, она не любит его, но живёт с ним и изменяет ему. Об этом говорят ему друзья, а он не верит. Это что, по вашему, не фанатизм? Таких примеров можно привести тысячи.
– Андрей, ты неверно толкуешь слово фанатизм, – вмешался Ануприенко. – Вот ты – настоящий фанатик, потому что убеждённо веришь в какую то фанатическую любовь. А любовь и фанатизм – совершенно разные вещи. Любовь – это большое чувство, которое трудно передать словами.
– Но можно, – усмехнулся Рубкин и снова бросил косой взгляд на Майю. В сущности он не собирался отстаивать своё мнение, да и само сравнение любви с фанатизмом пришло ему в голову только теперь и неожиданно и он сам удивлялся тому, что говорил. Но все же отступать не хотел. – Как бы вы ни рассуждали, товарищи, а любовь – это все таки фанатизм. Я имею ввиду однолюбов.
– А многолюбы? – спросила Майя.
Рубкин не ожидал такого вопроса, но не растерялся:
– Антифанатики.
– Как, как?
– Ан ти фа на ти ки! – медленно, делая ударение на каждом слоге, повторил Рубкин.
– Хватит о любви, – капитан поднял руку. – Ужин прибыл!
Ординарец командира батареи между тем молча расстанавливал на столе котелки с борщом и кашей.
– Так ведь здесь есть тарелки, – спохватилась Майя. Она отстранила ординарца и сама начала готовить стол к ужину.
Ординарец покорно отошёл в сторону. В руках он держал фляжку, ища глазами, куда бы её поставить.
– Это что у тебя? – спросил Рубкин.
– Старшина передал к ужину, – ординарец протянул фляжку лейтенанту.
Рубкин отвернул пробку и понюхал:
– Хороша!.. И догадливый же этот черт Ухватов, а?..
На шутку никто не ответил.
– Все готово, прошу, – пригласила Майя.
– А рюмки? – возразил Рубкин.
– Рюмки? Сейчас будут и рюмки, – она снова, как хозяйка, пошла к полкам, занавешенным простенькой ситцевой шторкой, достала стаканы и поставила их на стол. – Пожалуйста!..
– Вот это другой разговор…
– Ну ка, товарищи, давайте вспомним, когда мы в последний раз так по человечески ели из тарелок? – пододвигая к себе тарелку и улыбаясь, сказал Ануприенко.
Стали вспоминать. У каждого оказались свои сроки: Майя только неделю назад ела из тарелок. Панкратов – полтора месяца, Рубкин – два с половиной, а капитан – пять с половиной месяцев, с того самого дня, когда синим июльским рассветом начались бои на Орловско Курской дуге.
– За скорейшую нашу победу, за наши боевые удачи! – Ануприенко поднял стакан над столом.
Молча чокнулись, выпили стоя, торжественно. Лишь Майя не стала пить, пригубила и поставила стакан на стол. Капитан удовлетворённо посмотрел на неё; Рубкин хотел было возразить, но только удивлённо вскинул брови и принялся за еду. У Панкратова выступили на лбу росинки, щеки его, тоже влажные, порозовели. Он ел быстро, шмыгая носом и чмокая. Майя чувствовала, как от него веет жаром, и ей от этого было немного неловко. Рубкин, сидевший напротив неё, казалось, не ел, а ложку за ложкой пробовал суп на вкус и никак не мог определить, хороший он или плохой. Выпили по второй стопке, а разговор все не оживлялся. Может быть потому, что они были утомлены, и теперь от выпитой водки их клонило в сон, а может, просто не находилась общая тема, и каждый молча думал о своём. Панкратов начал позевывать, Ануприенко, откинувшись на спинку стула, наслаждался папиросой. Рубкин искоса поглядывал на Майю и любовался её лицом, которое теперь, при красновато жёлтом свете фонаря, казалось лейтенанту особенно красивым. Майя чувствовала на себе этот испытывающий взгляд, опускала глаза, и её длинные ресницы тёмным полумесяцем ложились на «щеки.
– Вы, Андрей, к кому себя причисляете: к фанатикам или антифанатикам?
– Как вам сказать, – неторопливо начал Рубкин, подыскивая подходящие слова для ответа. – Я не фанатик и не антифанатик.
– А кто же вы?
– Между!.. – уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке.
– Как это?
– Вернее, для таких, как я, определения нет.
– Не любите никого?
– Нет.
– Тогда вы не знаете, что такое любовь, и не можете судить, фанатизм это или нет, – поспешно вставила Майя.
– Не обязательно испытывать на себе, чтобы иметь определённые суждения, – нашёлся Рубкин. Он почувствовал, что нить разговора переходит к нему, и это подбодрило его. – Мы не делаем научных открытий, не испытываем сами того, что в своё время пережил какой нибудь учёный, но нам известна сущность открытия, и этого достаточно, чтобы делать выводы.
– Но ведь любовь – не научное открытие!
– Да, но о любви можно узнать из книг столько же, сколько о любом открытии, если не больше, – Рубкин сам удивлялся тому, что говорил. Он не знал, откуда взялись у него такие мысли, но был доволен собой, своими оригинальными ответами. – Ведь тот, кто писал о любви, не мог же выдумывать! Тургенев, например, или Шолохов про Аксинью, а?..
– Вы так думаете?
– Не только думаю, но и верю в это…
Панкратов сидел молча, глаза его слипались, он поминутно протирал их кулаками, но сон был неодолим. Расстегнул воротник гимнастёрки – не помогло.
– Э э э э, – зевнул он. – Пойду ка я лучше к своим разведчикам и завалюсь в сено… Спокойной ночи, – он встал. Ануприенко проводил его до двери и пожал руку.
«Развезло парня», – подумал капитан, возвращаясь к столу.
Между тем Майя и Рубкин продолжали оживлённо разговаривать. Лейтенант, казалось, совершенно не собирался уходить. Он горячо доказывал Майе, что Аксинья была «антифанатиком», а санитарка страстно защищала Аксинью – «фанатика». В том, что любовь – это фанатизм, они, очевидно, были теперь оба согласны.
Ануприенко присел рядом и стал прислушиваться к разговору. Ни Рубкин, ни Майя не обращали на него внимания, словно капитана и не было в комнате. Рубкин то и дело трогал санитарку за плечи и заглядывал ей в глаза; она не отстраняла его и даже не смущалась, будто разговаривала с приятелем, с которым знакома, по крайней мере, лет десять. Неприятное чувство шевельнулось в груди капитана, сон, начавший было одолевать и его, мигом пропал. Хотя Майя и не была для него близким человеком – когда то встречались, когда то она зародила в нем маленькую искорку любви, которая давным давно погасла, тогда же, после ухода на фронт, и ни разу не вспыхивала за три года скитания по окопам, да и сегодня утром, когда они узнали друг друга, капитан только удивился неожиданности, но теперь – та далёкая искорка вдруг загорелась вновь, и он почувствовал ревность. Но это чувство он не вполне сознавал – просто неприятно было смотреть на сухое, продолговатое лицо Рубкина, на его скупую улыбку и обнажённые белые зубы. «Ну, чего сидит? Пора отдыхать!»
А Рубкин, словно нарочно желая досадить капитану, почти обнял Майю.
– Все же, согласитесь, Аксинья была антифанатиком…
– Никогда не соглашусь!
– Согласитесь…
– Хватит, – раздражённо сказал Ануприенко и встал. – Пора спать.
– Да, пожалуй, пора, – согласился Рубкин и медленно, как человек с больной поясницей, поднялся из за стола. – Спокойной ночи!
Тихо захлопнулась за Рубкиным дверь. Майя растерянно и виновато посмотрела на капитана и тоже собралась уходить – она приготовила себе постель в сенцах.
– Погодите, – остановил её Ануприенко. – Батарея – не колхозный клуб, – он ещё хотел добавить, что никому не позволит разводить здесь «шашни», но только сказал: – Идите.


Все страницы книги: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Теги: Ананьев Анатолий Малый заслон-10 читать

Новые статьи:

Жирная кожа уплотненная

Алоэ, столетник

Организация работы с детьми и подростками с социальной фобией

Интересно

Подростки